Контрреволюция аппаратных рантье

Янов ПОЛЕССКИЙ

Европейский гуманитарный университет сводили на нет медленно и нудно. Процесс этого «сведения», если иметь в виду разнообразного рода проверки, недопущение строительства кампусa и пр., начался задолго до того, как министр образования попросил ректора ЕГУ Анатолия Михайлова оставить свой пост в пользу какого-нибудь «молодого и свежего». Это, напомним, случилось зимой; далее последовал полугодовой цикл мероприятий, в ходе которого власть пробовала ЕГУ на зуб, так и сяк пытаясь выявить слабое звено и довести все дело до «логического» завершения.

«Бесполезный» ЕГУ

Все это — свидетельство отсутствия «системы»: аппарат не располагает четкой схемой уничтожения (или «деприватизации») единственного вуза страны, обладающего статусом университета, и действует как бы по наитию, проявляя непоследовательную последовательность.

Сейчас, когда лицензия ЕГУ де-факто аннулирована и когда, казалось бы, иные варианты были исключены изначально, можно вообразить, например, такой исход: коллектив ЕГУ объявляет недоверие ректору А. Михайлову и первому проректору В. Дунаеву, вступает в сговор с властью и далее действует по ее указке. С позиции власти такой «плебисцитарный» вариант был бы лучшим из возможных, правда, чересчур затратным, поскольку требовал бы куда более изысканных методов, нежели те, что были задействованы.

Возможна ли ситуация, при которой ЕГУ остается «при своем»? Как раз подобную ситуацию и следует отнести к разряду невероятных. Короче, существует набор причин, в силу которых существование университета в его исходной ипостаси невозможно. Точнее, два набора таких причин. Назовем их общеполитическими и узкоэкономическими.

Первая серия причин, связанных в общем с установкой на изготовление «демократии» по собственной рецептуре или, попросту говоря, с установкой на «изоляцию», вроде как очевидна, но это обманчивая очевидность. Дело в том, что сама по себе власть нисколько не заинтересована в изоляции и даже нуждается в широко понимаемой коммуникации: в обменах, контактах, внешнем признании. Но эта забота ставит ее в двусмысленное положение: хорошо бы располагать и признанием, и возможностью противодействия тому, что расценивается как «вмешательство во внутренние дела». Эта двусмысленность неизбежно ведет к тому, что власть стремится стать основным оператором всех коммуникаций, но изолировать от них общество. Я, говорит власть, хочу вас всех изолировать для того, чтобы «коммуницировать».

Подчинение ВАК непосредственно президенту, структурные преобразования в НАН РБ и БГУ, закрытие лицея им. Я. Коласа, МИПИ, отзыв лицензии ЕГУ — все это события одного порядка, одного процесса, в ходе которого все независимые академические обмены должны быть завязаны на единственного «уполномоченного» оператора. Все обмены должны быть «оптимизированы» с точки зрения дисциплинарного порядка. Так происходит ренессанс крепостного права: все ученые должны быть обязаны своей ученостью аппарату, всякий студенческий диплом должен быть первоначально признан властью и лишь затем той или иной внешней инстанцией. Если подобные дипломы никем более не признаются, тем лучше: специалист не может найти себе применения нигде. Кроме как здесь и сейчас. Это предположительно ставит его в исключительно зависимое положение, даже если не принимать во внимание укрепление института принудительного распределения.

Мы помним, как во время весенней встречи с членами республиканского совета ректоров вузов президент говорил о необходимости приведения учебных дисциплин в соответствие с реальностью дисциплинарного порядка. Нужно, мол, «идти от жизни». Или от идеологии, которая выступает основой «жизни». Все дисциплины (главным образом, гуманитарные), все учебные программы должны быть инфицированы идеологией. Понятно, что полученный в результате этой радикальной модернизации экономист «по жизни» мало где пригоден, но не в том ли и состоит смысл так называемой реформы образования? Точнее сказать, контрреволюции в образовании.

Таким образом, можно говорить о том, что «осевой» причиной-условием закрытия ЕГУ является не столько определенный проект общественного устройства/переустройства, сколько логика эволюции аппарата, который все и вся мыслит как свое собственное «внешнее» продолжение.

Что такое аппарат? Почти то же самое, что и политическое поле, правда, находящееся в патовом состоянии, монополизированное единственной группировкой. То, что в игровом пространстве поля фигурирует как политическая дискуссия (по существу, открытая дискуссия), в иерархически организованном пространстве аппарата становится аппаратной интригой (закрытой по существу). Здесь нет «авторства» в принятом смысле: любая исходящая от власти инициатива не может быть идентифицирована и в конечном итоге должна рассматриваться как эффект кулуарной борьбы (аппаратчики вовсе не консолидированы, как может показаться извне, и связаны исключительно установкой на сохранение аппарата).

Аппарату свойственен свой прямолинейный прагматизм: имеются вещи «полезные» и «бесполезные». В такой перспективе ЕГУ, в общем, не представляет собой опасности как машина по производству каких-то альтернативных политических идей, скорее, напротив, он «бесполезен» именно в силу своей политической индифферентности. Он не выполнил своей ключевой миссии по воспитанию «нового поколения специалистов, призванных выступить медиаторами культур Запада и Востока». «Ошибка» ЕГУ состоит в том, что он ориентировался на диалог как таковой, на культуры как таковые, но не на их реальных носителей. Он не стал полноценным реализатором функции оправдания власти, формирования ее «положительного образа» внутри и вовне белорусского общества.

Проблема выбора

В свое время немецкий философ Мартин Хайдеггер (чьи тексты, кстати, изучались в ЕГУ) выступил в роли адвоката подобного типа: он сумел подверстать свою философию под нацистский драйв, свой авторитет предоставил в распоряжение власти. Академик Михайлов (а вместе с ним и весь коллектив ЕГУ) не стал воспроизводить этот удобный ход. По настоятельной рекомендации сената ЕГУ он убыл за границу и, если верить сигналам власти, правильно сделал: ныне уже вошло в моду подбирать под ту или иную персону «соответствующий» криминал. Власть верна своему стилю: то денег у кого-то куры не клюют, то гранаты не того калибра.

Следовало бы отдать должное ЕГУ, имея в виду драматизм выбора, перед которым был поставлен каждый представитель его коллектива. Многие полагают, что власть хотела «закрыть» университет, а руководство ЕГУ — «сохранить» его. Скорее, напротив: власть хотела прирасти университетом, сделать его подобно парламенту своим продолжением. Но в момент «икс» сенат ЕГУ принял решение идти на физическое самоуничтожение университета с целью сохранения своего брэнда.

Конечно, рассматривались различные компромиссные варианты. Конечно, не все члены сената безукоризненно следовали профессиональному кодексу, но факт остается фактом: окончательное решение было именно таким. Это решение тем более ценно, что предпринимались попытки внести раскол в академическое сообщество: какой-то уполномоченный агент в плохом костюме и вульгарном галстуке (кишечный паразит Джеймса Бонда, по ядовитому определению одного студента) вел душещипательные беседы с преподавателями, апеллируя к своеобычно описанной «международной обстановке» и «шаткости» положения руководства университета.

Следовало бы также отдать должное Владыке Филарету. Человек в хорошем смысле старой закваски, он выступил в роли последнего переговорщика в этой истории. В какой-то момент он прибегнул к своего рода радикальному переговорному аргументу — попросил подарить ему университет на 70-летие. Ему лично. Словом, до конца оставался приверженцем академических свобод, без которых конструкция университета неизбежно становится бессмысленным нагромождением структур.

Рента для аппаратчика

Осталось сказать о причинах закрытия ЕГУ, которые были помечены как узкоэкономические. Речь идет о капиталах (символических, воображаемых, реальных), которые могут быть «присвоены» тем или иным аппаратчиком, и о наборе мотиваций.

Не в первый раз стоит тому или иному «бизнесу» попасть в поле зрения аппарата (рынок медикаментов, нефть, сфера образования, наука), как тут же образуется полупустынный ландшафт. Как только власть начинает говорить об интеграции с Россией — тут же исчезают общественные объединения, апеллирующие к сходному перечню идей. Как только власть говорит о Чернобыле — уничтожаются соответствующие общественные инициативы. Как только власть начинает рассуждать о стратегическом союзничестве с Европой… Короче говоря, ЕГУ умер «своевременно».

Однако какой бы ни была идеологическая модель, которой руководствуются служители аппаратного культа, сама по себе она еще не означает уничтожения («огосударствления») тех или иных структур (идеология, политический курс — зачастую лишь форма удовлетворения запросов корпоративного инстинкта). Эти структуры должны стать предметом заботы конкретного аппаратчика или их группы. И если в результате закрытия фонда «Дети Чернобыля» etc. общий объем соответствующей западной помощи уменьшился, это не означает, что чиновники утратили возможность отшелушивать ее часть. Скорее, наоборот, возможность монопольного контроля над тем или иным каналом — это возможность получения ренты вне и помимо жалования.

То же самое в случае с ЕГУ: общий объем западных грантов и трансфертов, направленных на развитие образования, резко снизится, но объем ренты конкретной аппаратной группы — инициатора «разделки» ЕГУ возрастает. Можно возразить, мол западные трансферты на образование вообще перестанут приходить. Это не совсем так. Взять, например, те, что выделяются по программам TAСIS. Примерно 20% этих средств адресовано структурам гражданского общества с условием, что 80% процентов из них поступают в распределительные узлы аппарата. Не весь объем этих средств может быть израсходован по усмотрению функционеров аппарата, но некоторый объем — вполне.

Нельзя также забывать и о факторе «внутреннего инвестирования». Говорят, что обучение в ЕГУ являлось одним из самых дорогих в стране. Возможно, хотя, насколько известно, диплом экономиста или правоведа в БГУ обойдется дороже. Отсюда однако не следует, что растасованные по другим вузам студенты ЕГУ будут платить меньше. Возможно, они будут платить даже больше, правда, в другой карман. У них нет выбора. С одной стороны, продолжается процесс коммерциализации образования, с другой — процесс его монополизации. Дефицит — это ведь тоже своего рода движитель экономики. Точнее сказать, ее тягловая лошадь.

Важно понять, что основные функционеры — это заказчики от имени государства, почти бизнесмены, чей доход образуется за счет «дельты» — разницы между «входящим» трансфертом и «выходящими» средствами. Или между «внешней» ценой продажи и «внутренней» ценой госзакупки. Словом, аппаратчик — это не просто государственный человек. Он, видите ли, еще и буржуа. Рантье.

ЕГУ исчезает в тот момент, когда навигационный финт аппарата и интересы ограниченной аппаратной группы образуют некоторое «случайное» единство. Предмет заботы аппарата — чьи-то автономия и независимость, предмет заботы аппаратчика — рента, которая возникает как «побочный» эффект их ликвидации.

Остается сформулировать «задумчивый» вопрос: так что же, ЕГУ больше нет, пьеса закончена? Выразимся на манер Тома Стоппарда: пьеса не закончена, пока кто-то еще стоит на ногах.