По ту сторону «социальной заботы»

Янов ПОЛЕССКИЙ

Если признать, что Беларусь является антиэлитарным государством, то его эгалитарная специфика всплывает в типовом и неизбежном в подобных случаях манифесте, трактующем о заботе государства о своих гражданах. Так в оборот оказывается введен догмат «социальной ориентированности» т.н. белорусской модели. Этот догмат воспроизводился такое количество раз, что о «социальном государстве» заговорили даже некоторые критически настроенные экономисты. Они, в общем, согласны с тем, что социальная политика режима неэффективна, но вроде как наличествует в виде заботы и вообще человеческого лица белорусского левиафана.

Я намерен защищать альтернативную позицию: суть социальной политики, проводимой наличным режимом, состоит вовсе не в поддержке малообеспеченных слоев населения, вовсе не в установлении социального равенства, не в заботе как таковой, но в профилактике социального бунта. В порабощении людей.

Сформулируем это короче: суть конвенции белорусского государства со своими гражданами состоит в неэквивалентном обмене: «право на труд» посредством социальных подачек обменивается на политическую лояльность и безмолвие. Это, в общем, один из ключевых принципов т.н. белорусской модели. При этом существует и такая зависимость: чем в большей степени режим полагается на силовую компоненту политики (с целью предотвращения возможного бунта), тем скорее он осуществляет сброс своих социальных обязательств.

Шантаж как метод социальной политики

Идеологема «социального государства» в наших конкретных условиях подразумевает, что в иных случаях — в случаях постсоветикума и евроатлантического человечества — победила какая-то иная модель государства. Какая-то бесчеловечная. Трудно сказать, что имеется в виду конкретно, но что-то вроде того, что в окружающем нас мире пенсии, стипендии и другие социальные пособия либо не выплачиваются, либо выплачиваются нерегулярно. Что, как в «Легенде о Нараяме», стариков относят куда-то в горы и оставляют там умирать.

Сергей Паньковский («Бедность как порок», «Наше мнение», 05.07.2005) замечает, что подобные страшилки обращены не столько к реальности, сколько к архетипам «раскритикованного в XIX веке еще Энгельсом (да если бы только им!), но до сих пор почему-то милого сердцам белорусских пропагандистов «дикого капитализма», «фабрики дьявола» (Т. Карлайль)». Мир между тем даже в своем постсоветском измерении выглядит, мягко говоря, более гуманным и разумным. И все же эти архетипы имеют определенную связь с современностью, и прежде всего, как я попытаюсь показать ниже, в ее белорусском измерении.

Белорусские обыватели в большинстве своем не посвящены в тонкости развития концепции «социального государства» на Западе, равно как и в тонкости современной системы социальной поддержки. Однако и им известно, что образование, положим, в Германии «бесплатное», а социальная политика в целом более адекватна своим целям и задачам. Тем из них, которые помимо БТ пользуются другими источниками информации, известно также, что пенсии и другие социальные трансферты в странах Балтии, России, а сегодня уже и в Украине выше, чем в Беларуси. Почему же тезис о «социальной ориентированности» политики оказывается действенным?

Прежде всего, думается, потому, что строится он в форме шантажа — и шантаж этот обыватель склонен принимать всерьез: он знает, что наше государство способно лишить его не только социальных пособий, но и всего остального. Таким образом, «социальная ориентированность» на индивидуальном уровне понимается не столько как набор определенных обязательств государства по отношению к гражданам и действий по их выполнению, сколько как серия благодеяний, которые, в общем, могут и не оказываться (особенно в случае «неадекватного» поведения). Присмотримся к этим «благодеяниям».

Благодеяния с прозрачной стороны

При низвержении правительства Мечияра (с их «социально ориентированной» Словакией) ошеломляющий эффект на избирателя произвели оппозиционные листовки с изображением двух диаграмм, иллюстрирующих распределение доли зарплат в общественном «пироге» (был нарисован именно пирог) и доли выплат из индивидуального заработка. Что, собственно, произвело такой эффект? Словаки неожиданно осознали цену «бесплатного» — образования, медицины и т.д. Цена «бесплатного», как выяснилось, особо высока.

Еще пример. Не всем известно, что предвыборная программа В.Ющенко сводилась не к проблемам цивилизационного выбора, а почти целиком состояла из популистских выкриков по поводу зарплат, социальных пособий и цен. Но главное в этой программе заключалось не столько в обещании повысить пенсии и т.д. (хотя они действительно вскоре были существенно увеличены), сколько в том, что избирателю посылался однозначный сигнал: граждане получат возможность контролировать государственные расходы в т. ч. на «социалку».

Приведенные примеры позволяют, в общем, специфицировать белорусскую социальную политику. Во-первых, она является непрозрачной. Непрозрачность — это ее принципиальный момент, ибо в противном случае граждане не только осознают цену всей нашей «бесплатности», но и сумеют произвести некоторые сопоставления (чаще всего не в нашу пользу). По причине этой непрозрачности она, во-вторых, не подлежит критике. В-третьих, граждане не в состоянии контролировать свои социальные расходы (как, например, в случае со страховой медициной или пенсионной системой): все изъятия на финансирование т.н. социального пакета изначально «зашиты» в систему выплат и производятся до того, как кто-либо что-либо успел заметить. Наконец, в-четвертых, граждане лишены инструментов выражения согласия/несогласия по поводу социальной политики и никак не могут на нее повлиять (например, в аспекте увеличения эффективности или изменения приоритетов) — хотя это проблема не столько социальной политики, сколько политики как таковой.

Комплексно эти четыре тезиса несложно проиллюстрировать на простом примере. Мы не знаем, какая именно доля совокупных доходов выделяется на поддержку государственных СМИ, почему в «пакете поддержки» оказались именно эти СМИ, а не какие-то другие, и соответственно не можем подвергнуть эти решения критике. Мы не можем предотвратить изъятия на поддержку этих СМИ из наших доходов, поскольку они осуществляются через налоги. Наконец, нас еще принуждают подписываться на них (через администрацию предприятий), и мы никак не можем повлиять на эту ситуацию. Равно как и на ситуацию, при которой демонстрация социальной заботы проедает больше средств, нежели реальная забота. Это касается и бесчисленных идеологических аппаратов (включая СМИ), и праздников, и состязаний (музыкальных и спортивных), а также зданий, «заметных с большого расстояния», полупустых и потому чрезвычайно символичных с позиций «социальной заботы».

Следует указать еще на одну, пятую, особенность «социального государства»: оно не допускает актов поддержки и помощи со стороны независимых субъектов и всегда стремится выступить посредником между давателем и получателем (за «разумную» плату). Здесь в высшей степени показательна «чернобыльская» политика правительства и президента. С одной стороны, чернобыльцев последовательно лишают льгот (и права иметь статус «чернобыльца»), с другой — перекрывается помощь со стороны общественных инициатив. Запрет на вывоз белорусских детей за границу с целью оздоровления маркирует сущность государственной «заботы» о детях. Можно было бы, с другой стороны, предположить, что государство беспокоится по поводу их «облико морале» (якобы за границей детей учат дурному), однако и такое предположение является чересчур прекраснодушным. «Социальному государству», в общем, наплевать на этико-политические воззрения своих граждан (детей в особенности), скорее оно стремится к контролю над их поведением и доходами. Другими словами, идеальный гражданин «социального государства» — безропотное существо, готовое делиться своими доходами до бесконечности или, вернее, лишенное возможности как-то эту неготовность проявить.

Оценить «бесплатное»

Приведенный пример с государственными СМИ свидетельствует о том, что мы в большинстве случаев платим за свои социальные блага дважды. На деле же эта белорусская модель тотальной непрозрачности скрывает огромную массу незаметных платежей и изъятий. Обычно экономисты, приступая к анализу социальных расходов государства, начинают рассуждения с приведения доли изъятий из заработной платы. Этот показатель рассчитывается как сумма налоговой нагрузки на фонд оплаты труда и подоходного налога с заработной платы и составляет у нас 42% с каждого начисленного рубля. С другой стороны, известно, что в общем произведенном продукте доля налогов составляет свыше 50%, а доля оплаты труда не превышает 20% (остальное идет на сырье, материалы, инновации, амортизацию фондов и т.д.).

В наших условиях сложно поручиться за цифры, но очевидно, что мы получаем очень незначительную часть из заработанного. И коль скоро мы много платим, мы вправе ожидать, что всюду нас будут встречать улыбчивые и благодарные государственные агенты — представители министерств, мэрий, вузов, медучреждений, силовых и волевых структур и т.д., предоставляющие качественные услуги. Но этого по какой-то причине не происходит. Происходит нечто иное, а именно формирование своего рода структур вымогательства дополнительных платежей, которые, собственно, и обеспечивают непосредственный доступ к конкретной «бесплатной» или «гарантированной» услуге.

Часть платежей спрятана в цене товаров, в т. ч. поступающих из-за границы (отдельная тема для рассмотрения). Распространены различного рода неофициальные поборы в виде «взятки» нянечке или санитарке, ежемесячных поборов «в фонд школы», закупок «дополнительных» учебных пособий и т.д. и т.п. — так что тезис, скажем, о бесплатном образовании воспринимается родителями школьников и студентов с горькой иронией. Существуют также официальные поборы в форме различного рода госуслуг (например, оплата разрешения на выезд во все страны, существующая вопреки решению КС о ее незаконности), в т. ч. принудительные (обязательное страхование и пр.). Традиционно к «социалке» относятся структуры вроде ЖКХ, хотя последнее время стоимость их услуг не оставляет никакого ощущения «льготирования».

Концентрация «заботы»

Наконец — и это самое важное — последние годы усиливается тенденция минимизации социального пакета. Это означает, что государство вменяет себе в обязанность обеспечивать лишь ограниченный набор социальных благ (и он пересматривается в пользу сокращения), объявив все остальные социальные потребности граждан «роскошью», требующей отдельной (фактически повторной) оплаты. Наступление «дикого капитализма» в отдельно взятой стране видно на примере государственного здравоохранения, которое пережило характерное расщепление на лечение и медуслуги. По сути дела, сегодня «лечением» является все то, что совершается в режиме «скорой помощи» (обострение хронических заболеваний, нештатные случаи и пр. — все, что связано со словом «острый»), в то время как «услугами» — все «сверх того» (т.е. роскошь). При этом государство все более проявляет склонность оказывать «услуги», попутно зачищая частный сектор медицины. Это и есть то, что Маркс называл государственно-монополистическим капитализмом. Его нечеловеческий лик уже хорошо заметен в сфере образования и в сфере труда.

Каким же образом в этой системе поддерживается иллюзия социального равенства и справедливости? Как известно, тот, кто больше платит, тот и более богат. В наших условиях те, кто находятся на вершине социальной пирамиды, почти ни за что не платят, поскольку свои блага они получают в виде различного рода льгот и преференций, т.е. в режиме малозаметного, но перманентного социального трансферта. Следовательно, они не очень богаты. И напротив, большинство, находящееся в середине или в основании социальной пирамиды, платит больше, поскольку не может притязать на такое количество социальных льгот. Следовательно, они более богаты или столь же богаты, как те, которые якобы не очень богаты.

Известна история о том, как в 1994 году президент обещал покончить с безработицей. Тогда безработных было 88 тысяч. Сегодня их — 87 тысяч. Казалось бы, ничего не изменилось. Однако с безработицей покончено, поскольку безработных наш покладистый президент поименовал «дармоедами». Вот вам неприкрытая суть «социального государства».