Станислав Говорухин: «Не был бы я в Госдуме — не было бы сегодня кинематографа в России!»

Автор «Десяти негритят» пошел на вторую ходку во власть

Анастасия КОСТЮКОВИЧ

В 80-х Станислав Говорухин снимал чудесные фильмы, раз и навсегда завоевавшие сердца зрителей: «Пираты ХХ века», «Место встречи изменить нельзя», «Десять негритят». В бурные перестроечные времена Станислав Сергеевич увлекся политикой: сперва стал делать документальные публицистические ленты (в том числе нашумевшую «Россию, которую мы потеряли»). А в 1993 году, став депутатом Госдумы, с головой ушел во власть, сняв за «депутатское десятилетие» только «Ворошиловского стрелка».

После неудавшейся попытки стать президентом РФ в 2000 году Говорухин вернулся в кино. Но достаточно быстро осознав, что «прикосновений к вечности» у него уже больше не выходит, решился во второй раз уйти в политику. В прошлые выходные, набрав 38% голосов на довыборах в Госдуму, режиссер Говорухин, представляющий «Единую Россию», снова стал депутатом. И вновь готов бороться за чистоту общественных нравов. За несколько дней до очередной смены статуса нам удалось пообщаться со Станиславом ГОВОРУХИНЫМ в Минске, где его фильм «Не хлебом единым» получил главный приз зрительского жюри «Лiстапада».

Судьба и власть

— Ваш новый фильм по роману Владимира Дудинцева рассказывает о 30-х годах прошлого века, затрагивая тему репрессий. Ваша личная биография как-то перекликается с описанными событиями?

— Конечно, мои фильмы говорят про меня больше, чем сам я мог бы о себе рассказать. Хотя конкретных повторов моей биографии в нем нет. Через репрессии прошли многие великие наши ученые. Когда опомнилось правительство, начал готовиться атомный проект, и вся оборона, путешествие в космос и т.д., такие «сидельцы», как Королев, были снова востребованы. Тогда стали строить «шарашки» — закрытые, за решеткой, научно-исследовательские заведения. Поэтому фигура главного героя фильма не выдуманная, но собирательная. А какие точки соприкосновения с моей личной биографией вы увидели в фильме?

— Судьба вашего отца: он ведь был репрессирован…

— А, ну тогда понятно, тогда да! Мама моя, портниха, одна воспитывала нас с сестрой, а еще содержала бабушку и дедушку, больного туберкулезом. Так вот, когда я спрашивал бабушку (мама эти расспросы пресекала сразу!), она мне говорила: «Ты мать об отце не спрашивай, не любит она этих разговоров. С отцом твоим она развелась до твоего рождения еще»… Я так и писал в анкетах: «Мать развелась с отцом до моего рождения. Отец, по слухам, умер в году 1937–1938-м в Сибири». Надо было быть полным идиотом, чтобы, зная историю своей страны, не понимать, что значит «умер в 1937 году в Сибири»! Уже после смерти мамы я подумал: странная история — дома ни одной фотографии отца нет. И вспомнил, что бабка, когда сердилась на меня, всегда говорила: «У, арестант! Вылитый отец!» И сказал сестре: «Давай пошлем запрос на отца». Из ростовского КГБ нам прислали бумагу: «Говорухин Сергей Георгиевич Особым совещанием НКВД осужден на 3 года концентрационных лагерей за то, что бросил камень и совершил выстрел в окно дома, где проходило заседание деревенской бедноты». С 1928-го по 1931-й отец сидел в концлагере. Потом вышел. В Соликамске на Урале встретил маму, «родил» сестру и меня. А в 1936 году только за то, что он донской казак и уже ранее судимый, отец одним из первых попал под указ о ликвидации казачества как класса. Мне прислали из архивов ростовского НКВД фотографию. На обороте написано: «Сергей Георгиевич Говорухин, предположительно». Сходства особого в лице я не вижу. Но это фото висит у меня дома как портрет моего отца.

Знаете, сегодня многие режиссеры — и меня это страшно раздражает, — снимая фильмы о конце 30-х годов, создают атмосферу всеобщей боязни арестов. На самом деле никто ничего не знал. Дети богатых родителей, москвичи Симонов, Фадеев — они, конечно, знали. Знал Вася Аксенов, потому что у него отца репрессировали и маму. Но народ — нет! Уж если я, сын репрессированного, ничего не знал до 70-х годов!.. Общая атмосфера была иная: люди верили и в Сталина, и в Ленина, и вообще во власть, в лучшую жизнь. И только после ХХ съезда партии появились Солженицын, Мандельштам, Гинзбург, Шаламов. В конце 60-х народ понял, что наверху, во власти, такие же мерзавцы. А может, еще хуже, чем внизу. И началось то, что впоследствии привело к падению советской власти. Пока народ верит во власть, он способен совершать чудеса. А если не верит — страна гибнет.

Депутат от нравственной цензуры

— Десять лет вы были депутатом Государственной думы. Вам не жаль этих лет, за которые вы могли бы снять столько фильмов?

— Да ничего бы я не снял! Потому что, если бы не был я тогда в Госдуме, не было бы сейчас кинематографа в России. Досталь, Медведев, Галя Волчек, Губенко, Кобзон, моя команда в комитете по культуре — это мы приняли законы, которые позволили российскому кинематографу подняться. Мы освободили кино от НДС.

Но вы даже не можете себе представить, что такое принять затратный закон, против которого возражает правительство! Надо обойти всех 450 депутатов. С каждым нужно было поговорить, с кем-то выпить и так далее… Как мне это удалось — сам до сих пор не знаю. И кино стало расти как на дрожжах. Киноиндустрия сегодня — единственная отрасль народного хозяйства в России (не говоря о сырьевых), которая не только восстановлена полностью, но и значительно превзошла доперестроечный, «довоенный», уровень. Да, именно «довоенный»: я имею в виду войну против своего народа. Урон, нанесенный ею, превышает ущерб от гитлеровских полчищ.

Я вынужден вернуться в Госдуму. К сожалению. Потому что считаю: все, что мог, я уже сделал. И лучше бы мне сейчас снимать кино. Это личная моя беда.

— Зачем же тогда возвращаетесь?

— Во-первых, меня пригласили. Я отказался. Потом попросили. Потом попросили так, что я не смог отказаться. Бывают в жизни такие ситуации.

— Кто же пригласил?

— Если я вам скажу, что первое лицо страны, вас устроит? Хотя сам Владимир Владимирович мне не звонил и не говорил: пожалуйста, баллотируйтесь. Меня вызвали высокопоставленные люди и сказали, считайте, что это — просьба первого лица.

— Есть ли у современного кино идеологическая функция?

— Мы посмеивались когда-то над фразой Ленина: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино!». Архиважнейшим сегодня оно является! Раньше мы смотрели фильм в неделю — сегодня человек смотрит семь фильмов в день. Кино сегодня — главное идеологическое оружие. Если мы хотим воспитать нормальное поколение, мы должны думать о фильмах, которые пробуждают в человеке не низменные чувства и животные инстинкты, а добрые и благородные чувства. И это должно делать государство. Законодательно. На всех встречах с избирателями и зрителями мне задают один и тот же вопрос: «Когда вы остановите это безумие? Когда ТВ перестанет калечить души наших детей?» Нигде нет такого безнравственного телевидения, как у нас! Нигде нет ТВ, настолько оккупированного американским кино! Есть один способ, путь, по которому пошли все цивилизованные страны: введение некоего Высшего совета.

В свое время я взял французский закон о Высшем совете и переписал его применительно к нашим обстоятельствам. В прессе начался такой вой: «Они хотят ввести цензуру!» Дума приняла закон, Совет Федерации принял единодушно, а президент Ельцин наложил вето. Ельцина уже нет, слава богу, в политике. И сейчас мы к этому закону будем возвращаться. Потому что понимать свободу как свободу от ответственности перед обществом — это анархизм и путь в бездну. Потому нет страны без нравственной цензуры. Ее только у нас не существует. А нравственные ограничения — это и есть суть свободы в обществе.