Роскошь быть серьезным

Алесь КУПАНТОВ

Николай Пинигин не из тех, кто произносит слово «духовность» с придыханием. Он практичен и, если угодно, циничен, что, казалось бы, мало совместимо с профессией режиссера. Особенно в местной театральной среде, где преобладают Фамусовы и Молчалины.

Ярких, интересных режиссеров (не хуже Пинигина) можно вспомнить много, но где они? Отстранены и «задвинуты», невостребованы, практически забыты, как Мазынский или Талипов. У кого-то, как у Михаила Лашицкого или Владимира Щербаня, хватает душевных сил начать свое дело. Но большинство довольствуются званием очередного режиссера, ставят изредка, на общем фоне мало заметны.

Пинигин стоит особняком в контексте остальной белорусской режиссуры. Его не отнесешь к патриархам, хотя заслуг и успехов у него никак не меньше. Ведь «они» где-то на непостижимых высотах решают глобальные вопросы и проблемы человечества, предпочитая высокопарный, «монументальный» стиль. Пинигин прост в общении, в жизни, в творчестве. Легко идет на контакт, раздает бесконечное количество интервью, ставит, кажется, без разбора любой материал (правда, это только кажется). И он не бунтарь — вопреки общественному мнению, которому нужен такой, чтобы ставил «Тутэйшых», вышел на Октябрьскую площадь с национальным стягом, а в Питере собирал подписи в поддержку Милинкевича. Пинигин старается говорить обтекаемо, избегать обличительных речей, пресекать призывы порассуждать о белорусской социально-политической ситуации... Его претензии к газете «Наша нiва», выпустившей без согласования с ним выдержки из выступления на встрече с театральной молодежью, — это претензии человека, не умеющего говорить обиняками, но зависящего от благоволения властей. Пинигин дорожит возможностью делать спектакли в Беларуси больше, чем какими бы то ни было политическими перспективами, в которые он, возможно, и не верит. Ведь и уехал он не столько в знак протеста, сколько ради тех возможностей, которые ему уже тогда были доступны в Питере и даже сейчас вряд ли доступны тут. Вот почему он не стесняется публично говорить о своем российском паспорте как основании не участвовать в местных дрязгах.

Но в то же время он не похож на приглашенных российских «варягов» вроде Аркадия Каца или Николая Шейко, ставящих броско, ярко, но слишком обще, слишком не про нас. У Пинигина иначе. Выявлять белорусское в «АРТе» или «Ужине с придурком» можно, но незачем. Однако тот факт, что за последние пятнадцать лет так и не появилось на белорусской сцене чего-то более национального, раскрывающего противоречивую белорусскую натуру лучше, чем «Идиллия», «Тутэйшыя» и наконец «Сымон-музыка», приходится признать всем. И это — самая главная причина их прочного места в купаловском репертуаре. Убрать «Сымона» (о чем сейчас ходят слухи) — и что останется? Стриндберг? Гоголь?

Пинигин имеет роскошь на Беларуси быть серьезным. Ведь в снобистском российском театре право на серьезность даровано не каждому. Тем более режиссер не скрывает того, что уважает вкусы публики. А за это обычно получают клеймо «популяра»: при постановке комедий театральный бомонд будет снисходительно улыбаться, но не дай бог взяться, скажем, за Шекспира... Белорусский театр, как ни парадоксально звучит, всегда был достаточно демократичен, т.е. доступен всем. И ориентированная на публику манера Пинигина не мешает ему при этом вести разговор о достаточно важных вещах. Сама возможность такого разговора связывает его с Беларусью крепче иных контрактов. Режиссер далеко не выработал своего творческого ресурса, и мы вправе ждать от него новых спектаклей. И вправе требовать, чтобы ему давали возможность их ставить.