«Единый»

Виктор БОЙЧЕНЯ

«Я кандидат всех сторонников перемен, левых и правых, городских и сельских, брестских и могилевских», — позиционирует себя Александр Милинкевич. Словом, «единый». Для новейшей истории Беларуси он и вправду фигура символическая: в лице бывшего вице-мэра Гродно и экс-чемпиона БССР по баскетболу, руководителя предвыборной кампании Семена Домаша в 2001 году и главы программ Фонда содействия локальному развитию, общественника и краеведа белорусские политические партии попытались преодолеть «веймарский синдром», от которого страдают уже более десятилетия.

«Единый» и борьба с проти-воположностью

«Я — противоположность Лукашенко! Он советский человек, он сам в этом признавался. Я белорус и горжусь этим», — говорит Александр Владимирович. Беда в том, что его оппонент скорее «советский белорус», поставивший производство таких же советских белорусов на конвейер и прилепивший к ним общеславянский знак качества. Белорусов — кавалеров ордена «За заслуги перед польской культурой» и знатоков собственной родословной, белорусов, в сферу интересов которых входят изучение могилы Станислава Августа Понятовского и ремонт старинных башенных часов, катастрофически мало.

Милинкевич трансформировался в политика общенационального масштаба на фоне скепсиса по поводу «откровенно слабого кандидата», нескольких голосов, предопределивших его победу над Анатолием Лебедько на Конгрессе демократических сил, медленной раскачки собственного избирательного штаба и кучи других объективно неблагоприятных факторов. И все же в белорусскую политику вернулся типаж интеллигента, если не интеллектуала, то по меньшей мере воспитанного и образованного человека.

Единство, увенчанное фигурой Александра Милинкевича, оказалось достигнуто на выжженной почти дотла почве: «Диктатура — это страшно. Это — тупик, это окостенение общества и экономики». До осознания этого малоприятного факта левые мешали правым, правые — левым, а власть тем временем старательно утюжила политическое поле, исключая существование как первых, так и вторых.

Милинкевич после избрания, похоже, искренне сознался: «Такое количество звонков об интервью… я просто не выдерживаю физически, но счастлив до безумия». Как только наименее известный и искушенный из претендентов на звание «единого» это звание получил, стало очевидно, что неизвестность или неопытность тоже могут быть политическим козырем: по кандидату не успели проехаться в стычках минувших лет ни другие демлидеры, ни паровой каток официоза.

«Единый» между Западом и Востоком

Западный вектор «единого» изначально был четко и выразительно очерчен. Его встречи с руководством ЕС, Германии, Франции, Польши, Литвы (не говоря уже о выступлении в ПАСЕ на французском языке) на фоне недовольного сопения в сторону Запада, обычно именуемого у нас «внешней политикой», действительно выглядят прорывом. Но оценить этот прорыв могли лишь немногочисленные читатели независимых СМИ, вполне согласные с Милинкевичем в том, что «Беларусь никто бы не изолировал, если бы она придерживалась правил поведения в Европе». Основная же масса избирателей вряд ли задумывалась над природой белорусской самоизоляции: для нее важнее позиция главы районной вертикали, чем Хавьера Соланы или Кондолизы Райс. Запад авансом оказал «единому» по-настоящему мощную поддержку, но вопрос о том, как конвертировать ее в голоса белорусских избирателей, остался открытым.

Миф о всесильной российской руке, которая по-хозяйски расставляет фигуры на белорусской шахматной доске, оказал влияние и на Милинкевича. Если вынести за скобки риторику телевыступлений, в интервью кандидата часто проскальзывали явно завышенные оценки инерционной политики России по отношению к Беларуси: «Я пытаюсь Москву не раздражать…». Парадоксально, но даже нацдему трудно признать, что телодвижения Кремля на всех делянках СНГ, включая белорусскую, напоминают танец медведя в малиннике: «В отношениях с Россией нужно вести себя так, чтобы не потерять главное — суверенитет… Калякин во многом уже сегодня мне объясняет, как я должен себя в отношении России вести, чтобы не сказать глупостей. Я могу же сказать что-то неразумное». Утешимся тем, что россияне еще чаще говорят «неразумное» по поводу Беларуси.

Для избирательной кампании Милинкевича гораздо большее значение, чем визиты в Европу или Россию, имели поездки по стране. И даже с учетом того, что на встречу с кандидатом чаще всего собираются те, кто уже готов за него голосовать, в условиях информационной блокады резонанс был очевидный. В сегодняшней Беларуси многие истины, являющиеся для нормального общества азбучными, прозвучали из уст «единого» как откровение: «Человек станет выше государства. И не правительство будет руководить им, а он будет определять политику в стране». То, как терпеливо Милинкевич эти истины озвучивал, вселяет надежду, что рано или поздно так оно и будет.

«Единый» и призрак революции

Понятно, почему череда «цветных революций», прокатившихся по просторам СНГ, вдохновила отечественную оппозицию. Непонятно лишь, почему оппозиция решила, что в Беларуси, пережившей антиноменклатурный бунт в 1994-м и взлет уличной демократии в конце 90-х, автоматически должна реализоваться та же модель. Зато власть, инстинктивно чувствуя все плюсы и минусы «оранжевого сценария», пугая ими саму себя и избирателя, умудрилась в преддверии выборов не только выкорчевать все, что оставалось в Беларуси от гражданского общества, но и возродить дух 1930-х — от законодательства до походя раскрываемого спецслужбами накануне выборов «антиконституционного заговора».

Александр Милинкевич еще до регистрации кандидатом оказался заложником этой дилеммы: или призрак революции, отталкивающий значительную часть избирателей, или белорусский механизм волеизъявления, сразу после выборов выталкивающий всех несогласных на площадь: «Не вижу других шансов, кроме улицы. Власть будет фальсифицировать выборы, несмотря на наши протесты и протесты других стран». Сейчас приходится пояснять, что «никаких революций не будет, но есть традиция: встречать результаты выборов всем народом на площади». Есть еще одна традиция: эти встречи обычно проигрывались оппозицией так же, как и предшествовавшие им выборы. Отрадно, что «единый» осознает: «Если мы проиграем, а проигрывать будем с боем, прямо говорю — будет полярная ночь». Но вновь остается открытым вопрос, как выиграть.

Косвенно на него ответил сам Милинкевич, назвав грядущие в Беларуси перемены «революцией духа». Если бы таковая состоялась, автоматически отпала бы необходимость звать народ на улицы и повязывать синие банты, которые сами по себе индикаторами революционной ситуации не являются. «Цветной сценарий» возможен в случае, когда у власти сдадут нервы и она наделает слишком много глупостей, после чего нижние эшелоны сдадут саму власть. Так что все решат 19 марта и последующие дни.

«Единый» и Первый национальный

Оба телеобращения Александра Милинкевича оставили двойственное впечатление. С одной стороны, «единому» впервые в новейшей истории удалось если не снять, то хотя бы отодвинуть барьер между электоратом и оппозицией, которую этот электорат более десятилетия просто не понимал. Вместо экзальтированного националиста или карикатурно-вестернизированного либерала люди увидели перед собой интеллигентного, немного неловкого, но искреннего человека, манера поведения которого резко контрастировала с самовлюбленно-монументальными жестами отечественных партлидеров. Он совершенно не походил на героев конспирологических триллеров Юрия Азаренка и не мог не вызывать симпатии.

С другой стороны, за плечами Александра Владимировича чувствовалось присутствие сразу нескольких партий. Про инвестиции он говорил на языке ОГП, с педагогами и верующими — в стилистике БНФ («Маліцеся, каб 19 сакавіка Бог паслаў Беларусі прасвятленне»), а с трудящимися пытался быть почти пролетарским вожаком («Мы сбросим ярмо с шеи тех, кто честно работает»). В итоге отдельные пассажи выступления контрастировали между собой, но неизменно замыкались на площади. Милинкевич одновременно призывает голосовать за него и тут же признает, что «для этого режима не имеет значения, как вы голосуете. Только люди на улицах могут их отрезвить». Это оставляет впечатление общей неуверенности — в площади, в электорате и в самом себе.

Зато на встрече с избирателями 2 марта Александр Владимирович очень честно и эффектно произнес то, что по большому счету должен был сказать в телеобращении: «Я смотрю в ваши глаза и верю, что мы сможем победить, потому что за нами большинство, за нами свобода, правда и справедливость. Сейчас нас не пустили на площадь Свободы, но свобода — это не площадь, а состояние души». Такой кандидат от демократических сил представляется более убедительным, чем телевизионный, обещающий наладить сборку «фольксвагенов» для соотечественников. И независимо от исхода президентских выборов присутствие этого человека в белорусской политике пойдет ей на пользу.