Рядовой конвейера смерти

Евгений ГОРЕЛИК

...Было это в конце восьмидесятых. Прокуратура БССР расследовала "куропатское дело". Однажды мне, тогда главному редактору БелТА, позвонил прокурор республики Г.Тарнавский и предложил взять у него интервью. Георгий Степанович подробно рассказал о ходе следствия,о результатах многочисленных экспертиз и показаниях свидетелей, а в конце заметил,что никак не удается выйти на тех, кто вел следствие и приводил приговоры в исполнение.На все запросы прокуратуры поступал стандартный ответ: "Сведениями по интересующему вас вопросу КГБ не располагает..." Интервью было опубликовано во многих газетах, пошли письма, звонки. И вот однажды...

Поднимаю трубку и вдруг слышу в трубке грубовато-сердитый женский голос: "Как вам не стыдно, у вас под боком ходят бывшие изверги и палачи, а вы на всю страну жалуетесь, что никого не можете отыскать!" Потом Евдокия Захаровна Такушевич, так она представилась, сменила гнев на милость и назвала фамилию некоего Саголовича, который вел дело ее мужа. Женщина сообщила важную деталь - по жалобе мужа следователя исключили из партии. Имея такую информацию, отыскать Саголовича не составило большого труда. И выяснилось, что он вел дела многих известных людей. В частности, бывшего прокурора БССР Кузьмина.

На встречу мы поехали вместе с начальником следственной части прокуратуры БССР В.Соболевым, и аудиозапись разговора я храню до сих пор.

...Дверь открыл некогда высокий, а сейчас сгорбленный, сутулый человек в цветастой засаленной рубашке. Он долго всматривался в нас воспаленными красными глазами.

Небольшая узкая комната почти без мебели, у самой стенки - старый, видимо, послевоенных лет круглый стол, рядом с ним - обшарпанный, с разбитым стеклом сервант. Еще два стула и крашеная треногая табуретка.

- Мы познакомились с отдельными делами, которые вам пришлось вести. Например, прокурора БССР Павла Кузьмина. Вот посмотрите, это ваш почерк?

- Мой...

- Поразительно, вы, не имея специального образования, а только семь классов, беседуете с прокурором республики на очень серьезные специфические темы...

- Партия велела, и я как честный коммунист должен был выполнять. А вопросы для таких арестованных не мы придумывали. Их нам давали заранее.

- С Кузьминым вам не повезло - он так и не признался. Об этом вы говорите в обвинительном заключении. И затем отмечаете, что в связи с отсутствием лиц, его изобличающих (поскольку они осуждены), дело не может быть рассмотрено в открытом судебном заседании, а подлежит направлению в особое совещание НКВД СССР. А прекратить его нельзя было?

- Вы что, меня тут же вышвырнули бы из органов или вместо Кузьмина посадили в "американку".

- Не припоминаете случая, чтобы кто-то добровольно ушел из НКВД?

- Не знаю таких примеров. Некоторых увольняли по непригодности. Например, уволили того следователя, у которого во время допроса Голодед выпрыгнул в окно. Я в это время в здании был, услышал глухой удар и чей-то крик. Выскочил на улицу, смотрю - лежит человек на тротуаре. Голодед был еще живой, мы его в санчасть отнесли, но он там вскоре и скончался...

- Как известно, в конце 1938 года начались аресты в самом НКВД БССР. Вы не слышали, за что осудили ваших коллег Серышева, Кунцевича, Волчека, Быховского?..

- Надо ж было начальству оправдаться и найти виноватого.

- А много следователей было привлечено к ответственности?

- Точно сказать не могу. Думаю, немало.

- Скажите, почему из многих рабочих фабрики имени Кагановича только вас выдвинули на службу в органы ОГПУ?

- Не знаю, думаю, что заслужил такое доверие. Я был честным человеком и активным коммунистом, хорошо работал.

- Что входило в ваши служебные обязанности?

- Вначале меня приняли на должность практиканта оперуполномоченного особого отдела. Были еще политический и экономический отделы. Наш занимался в основном делами так называемых перебежчиков из Западной Белоруссии. Им записывали, как правило, шпионаж. Так руководство считало: раз перебежчик, значит, может быть шпионом. Поэтому все они проходили специальную проверку.

- За шесть лет безупречной службы вам пришлось допрашивать сотни людей, может, запомнился кто-нибудь из подследственных?

- Не помню никого.

- Но уже с 1937 года вы вели дела больших руководителей, работников НКВД, которых обвиняли в шпионаже:

- Не припоминаю, а шпионаж записывали всем...

- Что значит "записывали", надо же было провести следствие, доказать вину?

- О чем вы говорите, никто ничего не доказывал: как в бумаге написано - так и должно быть. Тогда достаточно было звонка начальства или доноса, чтобы тебя тут же взяли в "разработку" и через неделю-две отправили "на тройку".

- А если бы кто-то написал, что Саголович - агент польской разведки?

- Из меня бы тоже выбили признание и расстреляли: Время было такое, действовал сталинский лозунг: "Если враг не сдается, его уничтожают".

- А как определяли, кто троцкист, вредитель, контрреволюционер, шпион, наконец?..

- Я не знаю, кто определял: В документах, которые нам давали, было написано, кто за что арестован, в чем обвиняется. От нас требовалось только, чтобы арестованный подтвердил это своими показаниями.

- А если он отказывался?

- Были и такие случаи. Тогда приходилось применять особые меры, например, конвейер...

- Как это делалось, поясните.

- Очень просто. Допрос идет непрерывно много часов, а то и дней подряд. Следователи сменяют друг друга, как на конвейере, до тех пор, пока обвиняемый не подпишет показания.

- И многие выдерживали такую атаку?

- Нет, но некоторые больше месяца сопротивлялись. Тогда приходилось идти к прокурору, продлевать срок следствия.

- Может, хоть одного такого запомнили?

- Никого не помню.

- Скажите, вам ничего не говорит фамилия Такушевич?..

- По его письму меня исключили из партии.

- Вы его осуждаете?

- Нет, он добивался своего.

- А может, он отомстил за то, что вы добивали его?..

- Я не помню, чтобы мы его били: Хотя не исключено, что такое могло быть. Нам ведь все время говорили, что нельзя церемониться с врагами народа.

Обратимся к документу

из архивно-следственного дела Константина Такушевича

"В особое совещание при НКВД Союза ССР, г.Москва. От подследственного Минской тюрьмы УГБ НКВД БССР, камера 26, младшего лейтенанта Госбезопасности запаса, члена ВКП(б) с 1926 года, бывшего красного партизана Такушевича Константина Николаевича.

Я арестован 1 сентября 1937 года. Следствие якобы закончено 19 марта 1939 года, и мне устно объявлено, что материалы направлены на рассмотрение особого совещания.

Таким образом, несмотря на то, что я никогда не совершал преступления по ст.68 УК БССР и никогда не было причин косвенного или прямого характера, чтобы я мог стать на путь этого гнусного, позорного преступления, мое следствие (которое нельзя назвать следствием) проводилось с начала до конца при самых грубых нарушениях ревзаконности. И вдруг оно оказалось законченным и передано на особое совещание для привлечения меня к ответственности за никогда не совершенное преступление.

Для ясности разрешите привести факты о нарушении ревзаконности, как например:

Следствие, не имея никакого материала, которым можно было бы изобличать, подвергало меня систематически самым ужасным, нечеловеческим, зверским избиениями и пыткам. Это проявлялось со стороны всех следователей, ведущих мое дело: Цейтлина, Саголовича и Писарева.

С первого вызова на допрос у меня стали вымогать ложное показание. Едва я переступил порог кабинета следователя, как мне заявили: "Пиши о шпионской деятельности". Предложили бумагу и карандаш. Когда я ответил, что шпионажем никогда не занимался, тут же посыпались тяжелые удары трех человек, и я через 3-5 минут был в обморочном состоянии. А привели в чувство - и все повторилось снова.

Меня били палкой, кулаками, носками и каблуками сапог, мраморным прессом; четверо суток секли скрученным шнуром от настольной лампы, пока не изорвался шнур; несколько суток я сидел на ножке табуретки; до последних сил стоял на полусогнутых ногах с вытянутыми руками; по 4-5 часов заставляли делать приседания, при этом надевали шинель, натягивали на уши шапку и ставили около горячей батареи; сажали на край стула, на второй клали ноги, затем стул выдергивали, и я всей тяжестью ударялся об пол. Над почками была опухоль: Подвешивали вверх ногами и били. Между пальцами закладывали карандаши и сжимали, причиняя ужасную боль. Рвали волосы на голове, на бороде, и они долгое время не отрастали. Однажды всю ночь продержали в противогазе, периодически зажимали выдыхательный клапан, а когда задыхался, его временно открывали. Не раз надевали смирительную рубаху и избивали до обморочного состояния.

На протяжении всего времени ходил в ранах, одновременно было более 50 ран на теле, и сейчас имеется 6 рубцов. И, несмотря на то, что обливался кровью, меня били по ранам... В марте после 10-дневного конвейерного допроса я был доведен до полного безумия, являлся не человеком, а манекеном и пошел на самооговор.

...Я со всей искренней справедливостью заявляю особому совещанию, что никогда поляками не вербовался, никогда ни польской разведке, ни кому бы то ни было шпионских сведений не передавал, а оклеветал себя в силу ужасных тяжелых избиений и пыток, применяемых ко мне: Никогда я не был и не буду врагом Соввласти, Коммунистической партии, а был, есть и останусь предан Соввласти, компартии, делу Ленина - Сталина..."

Ответа на это заявление Константину Николаевичу пришлось ждать три года. Он был освобожден из-под стражи в марте 1942-го. В послевоенное время реабилитирован и восстановлен в партии. К сожалению, встретиться нам не довелось, так как Такушевич умер.

- Не вспомните, приходилось ли следователям участвовать в расстрелах заключенных? И где проводились эти акции?

- Мне ничего об этом не известно. Я лично участия в них не принимал. Однажды, правда, Литвинов, мой начальник, сказал, чтобы я приготовился вместе с другими работниками отдела выехать на расстрелы. Я почистил пистолет, сходил получил патроны, но за мной никто так и не зашел. Потом Литвинов объяснил, что обошлись без меня.

- И часто случались такие выезды?

- Нет, не часто, исполняли приговоры специально отобранные люди из комендатуры.

- А зачем же тогда вас приглашали?

- Потому что было много работы, и комендатура не справлялась. Но, повторяю, пока я собрался, они уже уехали.

- Не помните, как скоро они вернулись?

- Не могу сказать, обычно ездили часа на два...

- Говорят, всем участникам расстрелов полагался обед с водочкой?

- Надо ж было как-то снять нервное напряжение...

- Вам часто объявляли благодарность за службу?

- Конечно, отмечали. И благодарностями, и ценными подарками. К тридцать восьмому году я стал уже старшим следователем, были и другие успехи.

- Какие?

- У меня многие быстро признавались.

- А почему Арнольдов не признался?

- Я такого не знаю.

Снова обратимся к документу.



"Секретарю ЦК КП(б)БП.К.Пономаренкоот подследственно-арестованного АрнольдоваЛеонида Михайловича

З А Я В Л Е Н И Е

Я, Арнольдов Л.М., родился в 1911 году в деревне Боровка Дриссенского района в семье стрелочника.

После срочной службы в РККА возвратился домой и как комсомолец, выходец из рабочих, был принят в Бигосовский оперативный пункт НКВД БССР на должность помощника уполномоченного, где и прослужил до 12.08.1937 г., то есть до дня ареста. Вот уже кончается 20 месяцев, как я совершенно невинно лишен свободы и являюсь жертвой врагов, пролезших в НКВД.

1 ноября меня вызвали следователи Зайчиков и Саголович и предложили подписать постановление о предъявлении обвинения по 68 ст. УК БССР без допроса и никем не утвержденное, без указания, какого же государства я являюсь шпионом. :Всю ночь с 16 на 17 февраля меня продержали на полусогнутых ногах и, когда я падал, били носками сапог по моим отекшим ногам. В этом особенно отличался Саголович. И только утром, всего избитого, с опухшими ногами привели в сырую холодную камеру.

16 марта весь день Саголович продержал меня на полусогнутых ногах, и когда я падал, ударами сапог заставлял подниматься.

...2 апреля 1938 г. меня вызвали помощник начальника отделения Михайлов и оперативный уполномоченный Юдин. Поставили в угол и предупредили, что будут мучить до тех пор, пока я не напишу показания такие, как им нужно. Эти предатели продержали меня, не пуская в камеру, до 12 апреля. Все это время они дежурили на смену. Меня держали стоя, и когда пошла опухоль, заставляли приседать. Как результат - опухоль дошла до груди. Кожа на ногах потрескалась, кровь просачивалась через кожу. Ночью мне не давали спать, а сами спали на диване. И во время их сна я только мог рукой упереться в стенку и этим облегчал свою стоянку. А когда они это замечали, били меня кулаками по лицу. Простоявши 10 суток на ногах, без сна, с сильной болью сердца, я понял, что нахожусь в руках фашистов, и от них избавиться не могу. Я предупредил старшего следователя - провокатора Михайлова, что я не враг, не шпион, но чтобы избежать пытки, буду сочинять показания. Он ответил: "Пиши, по твоему делу все сойдет".

...Я верю в справедливость, но меня удивляет, почему следователи-провокаторы с партийными билетами Саголович, Юдин и другие до сего времени работают в наркомате. Разве этим "людям" можно доверить объективный разбор дел? Эти провокаторы должны быть привлечены к самой строгой уголовной ответственности.

Я еще молод, беспредельно предан своей Родине и могу работать на любом участке социалистического строительства, но этой возможности мне не дают".



К сожалению, мы не можем сказать, чем закончилось это неравное противостояние - судьбу Леонида Арнольдова выяснить так и не удалось. По картотекам и МВД, и КГБ СССР среди осужденных он не значится. Не исключено, что ему все-таки помогло обращение в высокую инстанцию. Но относительно Саголовича и ему подобных информацию до сих пор не даст ни один архив. Бродят такие тихие старички, ничего не помнят, просто божьи одуванчики...