И лавры вянут...

Рыгор БОРОДУЛИН

Петрусю Бровке в июне будет уже 100.Не устают и молодые, и среднего века литераторы укорять поэта, обсмеивать его, чересчур тычав советские его стихи и поэмы. Создается впечатление, что он один должен отвечать за всех советских писателей Беларуси, за весь советский период в жизни нашей литературы. Будто другие не славили Сталина, не бежали наперегонки, чтобы заявить о своей верности коммунистическим идолам!

Как говорится, по самый хомут имел поэт званий, должностей. Однако не так, как большинство пригретых и отмеченных режимом, не греб все под себя по принципу, когда одна кура от себя отгребает.

Петрусь Бровка был убежденным белорусом. И где только мог воевал за белорусское слово, за честь Беларуси. Делал это по-крестьянски спокойно, но упорно. Не рвал на себе рубахи, не бил кулаком в грудь - то логикой доказывал, то простачком прикидывался.

Выдающийся белорусский поэт Алесь Гарун был врагом номер один советского режима. Имя его даже произносить было небезопасно. А что делает Бровка? Идет в соответствующее заведение и подбрасывает предложение, как издать Алеся Гаруна: написать большое вступление, в котором заклеймить поэта как лютого врага, в послесловии проанализировать едва не каждую строчку, но - издать полностью. Идеологические церберы слушали-слушали, а под конец согласились подумать. Правда, и думали долго - до самого распада советской империи.

Или же идет народный поэт Беларуси, лауреат Ленинской премии (и так далее) в ЦК и говорит, что не надо ничего менять, пусть все будет так, как и было, в отношении к белорусскому языку. Одно только надо бы поменять - вести по-белорусски делопроизводство. Тут, правда, "цыкуны" отреагировали сразу: ага, чего захотел! Чтоб мы по-белорусски писали да еще и говорили?!

А как благоволил Бровка к Василю Быкову. Снова же почти подпольно. Всегда в наших разговорах с земляком и гордостью нашей повторял: "Наш Вас_ль". Неслучайно Янка Купала тепло относился к Бровке, называя его ласково Петруськом. Тогда же, в мрачном 37-м, Бровке ставили в вину, что он - придворный поэт Янки Купалы. Этот титул был выше всех советских званий и наград.

К слову пришлось, что политика сводит чубы старые. В последнем томе Полного собрания сочинений Янки Купалы публикуется правительственное постановление о праздновании 60-летия Якуба Коласа. Среди членов комиссии по празднованию и Янка Купала. А он же одногодок Якуба Коласа. Постановления же о праздновании юбилея самого Янки Купалы нет. И в наше веселое до горечи время еще за два года было принято решение о праздновании 100-летия Петруся Бровки, а о 80-летии Василя Быкова - ни слова (правда, в государственной комиссии имени апостола нации тоже не было). Или обычный социализм, или колхозный - все равно думают одинаково. Но это - отступление от темы. Вернемся к столетнему юбиляру.

Бровка был так втянут в труды, что без заботы и про себя, и не о себе не мог жить. Все мы, помоложе, дружно голосовали против Бровки. В результате, оставшись без руководства Союзом писателей, поэт загорелся новой идеей - создать белорусскую энциклопедию. И когда кто-то из "цыкунов" поинтересовался, а нужна ли энциклопедия в Беларуси, Бровка твердо ответил:

- Вам не шкодз_ла б ведаць, што, як л_чыцца ў ААН _ ЮНЕСКА, маючы каляндар _ энцыклапедыю, нацыя можа ўжо называцца нацыяй з поўным правам...

Тактичность и задиристость мирно уживались в натуре поэта. Режим не вытравил из него естественную белорусскость, любовь ко всему родному, "крэўнаму", правда, от природы трепетного и чуткого режим сделал его нетерпимым к критике. Титулы и награды могут и сломать характер. С одной стороны, хотелось все больше: больше знаков внимания и уважения на государственном уровне. А с другой - с годами разум потомственного пахаря склонял к размышлениям.

Накануне 70-летия, в начале июня 1975 года, довелось мне увидеть земляка совсем земным. Звоню в дверь. Открыл мне исхудавший человек в годах в традиционных райпотребсоюзовских трусах и майке. На диване лежал пиджак, на который были нацеплены все ордена, все знаки и отличия. Это для фотокорреспондента полный парад.

- Во, паглядз_, як_ цяжар на сабе трымаў ды яшчэ пад сонцам! Ледзь не сканаў. _ навошта мне гэта?

Немного переведя дух, успокоился и добавил:

- Тут, Грышка, уся г_сторыя беларускай савецкай л_таратуры.

Печаль и достоинство, горечь и наслаждения - все как в жизни. А крестьянская бережливость проявлялась и в маленьком замечании:

- Але я ўзяў стары п_нжак, бо добрага шкада, каб дзюрк_ круц_ць...

Такой же печальный и беспомощный лежал поэт в двухкомнатном номере в лечкомиссии. Смотрел телепередачу про Ушаччину. Доверчиво рассказывал, как во время агрессии, которую позже по-советски стыдливо назвали конфликтом на финской границе, Янка Купала хвалил Финляндию, финский народ, как возмущался позорной войной. Значит, доверял Петруську, иначе за такие разговоры можно было оказаться далеко на востоке.

Правда, не спросил я про лесника Шиманского, бывшего в купаловских Левках, а в войну встретил Бровка этого явно "искусствоведа в штатском" в Москве. Зато услышал рассказ, как зашел как-то Бровка к одному писателю. Тот куда-то отлучился, а на столе в машинке был вставлен лист. Глянул гость, а это было донесение в недремлющее заведение. И внизу подпись: "Беразьняк". "Спалохаўся я, - вспоминал Бровка, - адыйшоўся _ гляджу ў вакно, як быццам н_чога _ не бачыў". Потом один наш поэт, который от звонка до звонка отбыл сталинские "курорты", подтвердил этот псевдоним активиста, только уточнил: "Беразак". А активист этот потом "пас" Якуба Коласа, "пекся" об Аркадии Кулешове.

Страх, который передался и молодым, Бровку держал особенно цепко. Он, страх этот, назывался бдительностью. Уже где-то в конце 70-х пошли мы с Бровкой в гостиницу "Юбилейная" к Якову Хелемскому, много и замечательно переводившему на русский нашего поэта. За чаркой разговорились. Хелемский похвалил Бровку: "А ты, Петрусь, стал писать лучше и лучше". Бровка подскочил, радостно забывшись: "А што раней? Нельга н_ пра каханьне, н_ пра што людскае. Тольк_ ўра парты_, ура Крамлю!" Меня словно чертик подтолкнул: "Пятрусь Усц_нав_ч! Круц_цца!" - и показываю пальцем. Бровка в запале не замечает. Вдруг, немного остыв, спрашивает: "Што круц_цца?" Жестами показываю, что "служебный" магнитофон. "Ну няхай круц_цца. Не баюся я!" Пауза была в секунду, а Бровка уже говорит: "Пойдзем на вул_цу, тут неяк душна. На вул_цы ж - вясна..."

Бровка тянулся к молодым, поддерживал их охотно. К примеру, первую книгу Игоря Шкляревского "Я иду" из-под ножа спас - цензура отдала распоряжение разобрать набор... Ходила веселая шутка, что и молодые слишком любят Бровку. Как ни зайдем в винно-водочный отдел, только и слышно, как юная смена выкрикивает: "За Броўку!" (это просят "Зуброўку").

У меня в свое время написались строчки на мотив "Мы, цыгане, добры людз_, куды паедзем, там жыць будзем":

Кожны дзень мы п'ем л_троўкуЗа здароўе Пец_ Броўк_.За здароўе Броўк_ Пец_Мы прап'ем усё на сьвеце.За здароўе ПетрусяВып'ю л_тар - _ вытруся!

Доводилось мне и чарку брать вместе с Бровкой. Запомнилась одна поездка на нашу родную Ушаччину. Райком приготовил угощение земляку свыше "протокола". На природе. Когда закончилось зеленое застолье, в канавах, под кустами, как грибы, высовывались нераскупоренные бутылки водки и коньяка. Ночевать мы отправились к двоюродной сестре Бровки Анастасии Юлиановне (поэт ее звал мечтательно-ласково Настачкой). Бровка спросил у Настачки, есть ли у нее что выпить собственного изготовления. Та ответила, что есть бражка. Пили мы из банки молодой напиток, свесив босые ноги прямо в погреб, пока не осталась одна гуща.

Назавтра за столом в Настачкиной хате (родная хата поэта сгорела в войну) рассказывал Бровка, как засыпает он, если вдруг бессонница: в мыслях идет в Путилковичи, проходит Усохи, заходит в Осетище. Пока по дороге все осмотрит, все вспомнит (Усохи - в засуху высыхало болото, Осетище - "асець" (что-то вроде навеса для снопов) стояла некогда) - тут и сон торопится догнать его. Всегда уважительно отмечал, что в Путилковичах (где и родился Бровка) на пятнадцать хат было пять родников. В деревне пили только криничную воду, хлеб замешивался тоже на ключевой воде. Надо было с малых лет лицо в лицо видеть родничок, чтобы написать:

...крын_ца засьмяецца,Як ты прых_л_шся п'ючы.

И моя мама принимала Бровку, по-ушачски угощала его клецками и "душами", домашней бражкой, не столько крепкой, как веселой. Пела ему ушачские песни, а поэт подпевал, не спотыкаясь на словах, помнил все. И сам затянул песню своих юношеских лет. Потом несколько раз и лично мне, и другим сказал слова, дорогие моему сердцу:

- Ах, якая мац_ Кул_на ў Грышк_ Барадул_на была. А якая беларуска. А як яна сьпявала. А як частавала па-вушацку!

Попадал Бровка и в комичные ситуации. Ходит он зимним вечером в кожухе и валенках возле своей дачи. Подходит к нему пролетарий навеселе и спрашивает:

- Ну что, дед, охраняем?

- Але, але, - поддакивает Бровка, чтоб не заводить долгого разговора.

- Живут же сволочи! - продолжает собеседник.

- Але, але, - повторяет "сторож".

В Туве во время Дней белорусской литературы в Сибири Бровке предложили живого медведя в подарок. Поэт с усмешкой:

- _ ў пана Сушынскага такога не было. А мне х_ба ўзяць яго, каб у Л_тфондзе за пячатку адказваў. Парадак быў бы належны _ асабл_ва цьвярозы рэжым...

Кажется, Рыгором Березкиным, образованным и въедливым критиком, был пущен в ход такой наказ, какой Бровка дает делегатам съезда писателей во время встречи:

- За што нас, беларусаў, любяць, цэняць _ паважаюць - што мы н_дзе, н_чога, н_кол_, н_кому, што мы н_кол_ "супраць", мы заўсёды "за". Паслухайце, а, вярнуўшыся назад, распавядзеце мне.

Все в жизни диктуется временем и временем проверяется. От природы Петрусь Бровка был лириком, который оглушил себя пафосом прославления режима. Но из-под этого пафоса, как из-под прошлогодней листвы, пробивалась молодая трава чистой лирики. Многие его искренние стихи стали популярными. В издательстве "Мастацкая л_таратура" в 2003 году в "золотой серии" вышел том поэзии Петруся Бровки, за который не стыдно нашему кривичскому слову. Все краски и запахи Ушаччины, облик дорогих поэту людей, голоса птиц и напевы боровых ветров жили в сердце поэта, пробиваясь чистыми строками "праз белыя вогн_шчы сьнегу", "праз горы _ стэп", "праз лясы наддзьв_нск_я". Из далекого детства поблескивала "рэчк_ сьп_на"...

Пишу про Петруся Бровку не по случаю столетия, не как о земляке - пишу как о таланте, который сам себя почти задушил фальшивыми идеями и заказной славой. Петрусь Бровка любил Беларусь, берег родной язык. А что уже останется от его поэзии к его следующему столетнему юбилею, этого мне уже не увидеть...